Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

А вот высшие эти законы куда-то делись, растворились в высоком небе. Слово «законы» звучит на последних страницах в каждом абзаце иногда и по нескольку раз, но понятие подменилось, теперь это, получается, законы статистики, политической экономики, геологии, прочих земных наук. И метафизика больше не поминается, хотя тут это объяснимее, ведь она возникала в связи с низложенной свободой.

Суммируем. Историко-философские главы «Войны и мира» — последовательно непоследовательный текст, хаотичная перемена тем (что воспринимается сложнее, чем, допустим, смена точек зрения в «художественных» частях книги, ибо от философского дискурса ждешь все же стройного развития мысли), нечеткость понятий («сложение воль» оборачивается «однородными желаниями», потом на этом месте вспыхивает «история всех»), упрямое многократное возвращение к вопросам, уже объявленным решенными (роль личности), претензии к концепциям неких неназванных ученых, которые не факт что и существовали в том виде, в каком их пересказывает Толстой. Автор вводит понятие неких высших сил и целей истории, долго говорит об их таинственности, начинает вдруг рассматривать их в религиозном ключе, потом забывает об этом, потом вовсе бросает эти рассуждения, а в конце высшие силы подменяются геологией и статистикой. Ставит задачи, о которых быстро забывает (например, необходимость объяснить движение народов через силу, непременно равную всему движению народов). Издевается над тезисами, которые почти не отличаются от тезисов, которые сам же и выдвигал несколькими страницами или даже строчками раньше, объявляет противоречивыми абсолютно логичные утверждения (о том, что власть одновременно и сложение предшествующих сил, и сама по себе новая сила). Создав книгу невиданной, гиперсвоевольной формы, автор завершает ее утверждением, что воля человека ничтожна, что все предопределено.

«По прочтении романа графа Толстого вы ощутите в голове такую смутность понятий, что у вас опустятся руки и последняя почва исчезнет из-под ваших ног»[98], — жаловался Николай Шелгунов, революционный демократ и ученый-лесовод, и его можно понять. Так же, как и многих других исследователей, что рассуждают о «Войне и мире» как о книге противоречий, о том, что в историософии Толстого не сведены концы с концами: в примечаниях шесть цитат[99].

Некоторые идеи Толстого или получили в дальнейшем развитие в научной мысли, или еще могут его получить. Это и «история всех» (есть точка зрения, что ей родственна модная ныне «микроистория»[100]), и разделение «разума» и «сознания», предвосхищающее психоанализ, и рассуждения о том, что медицина должна лечить не отдельные болезни, а организм как уникальное сочетание свойств, и осуждение европоцентризма в истории (цитата 21) сегодня не звучит странно, и в сравнении силы тяготения со стремлением человека к свободе есть, хочется верить, реальное содержание. И то, что личность властителя управляется «историческим морем», есть мысль абсолютно здравая, если не отрицать при этом, что и властитель на море влияет. Но эти идеи не связаны в систему, часто перпендикулярны друг другу.

Все это не столько философия, сколько подделанный под философский стиль кунстштюк, который не отваливается от «Войны и мира», а гармонично в книжку вписывается, ибо соответствует структуре романа в целом, его принципиальной сиватериумности.

Если бы автором не был Толстой, человек честного прямого высказывания, историко-философские главы можно было бы принять за пародию или вот — см. предыдущий абзац — за метаигру с уникальной структурой. Исайя Берлин прямо и предполагал, будто Толстой нарочно оперирует аргументами, «выстроенными так, чтобы получше показать, что достичь поставленной цели (сформулировать систему истинных исторических законов) невозможно».[101]

Я в эту «нарочность» в исполнении Толстого не верю, но действительно, некоторые историко-философские места отчаянно напоминают, как бы сейчас выразились, троллинг. «Десять человек, батальонов или дивизий, сражаясь с пятнадцатью человеками, батальонами или дивизиями, победили пятнадцать, то есть убили и забрали в плен всех без остатка и сами потеряли четыре; стало быть, уничтожились с одной стороны четыре, с другой стороны пятнадцать. Следовательно, четыре были равны пятнадцати, и, следовательно, 4x = 15у», x в этом рассуждении — дух войска, а у — какое-то непонятное «неизвестное». «Дух войска есть множитель на массу, дающий произведение силы. Определить и выразить значение духа войска, этого неизвестного множителя, есть задача науки». Отвлеченные тезисы иллюстрируются выразительными метафорами из разных областей действительности, только в эпилоге помимо набивших оскомину баранов и паровоза, движимого немцем, орудует ботаник, который, приметив, что некоторые растения выходят из семени в двух долях-листиках, настаивает, что так должны себя вести и гриб, и пальма, и дуб; фигурирует трафарет, по которому было много мазано краской, в результате чего нарисовалась именно та фигура, что вырезана в трафарете; мельтешат щетки, очищающие рельсы впереди поезда; шалят штукатуры, оштукатурившие не только стену церкви, но и окна, и образа, и леса.

Но мы помним, что рассказчик «Войны и мира» не един. Стратегия расслоения рассказчиков породила в итоге всезнающего повествователя, который не вполне сам Толстой, а уже действующая поверх прямой авторской воли сущность, и вот именно что верховный рассказчик создал эту абсурдную, самоотменяющую, но великолепно работающую конструкцию, похожую на саму жизнь и на устройство человеческой личности, которые ведь тоже по многим параметрам совершенно абсурдны, даже и невозможны, что не мешает им существовать.

Сатирическая «Искра» (№ 13 за 1868 год) едко шутила: «Если бы какой-нибудь художник пожелал воспроизвести на полотне знаменитую битву под Аустерлицем по роману „Война и мир“, то был бы, вероятно, в большом затруднении составить картину из материалов, которые дает ему гр. Толстой в своем описании этой битвы. Придерживаясь строго и добросовестно этого описания, художник должен будет изобразить следующую картину:

Во-первых, солнце Аустерлица — солнце, как известно, вовсе не похожее на обыкновенное солнце.

Во-вторых, дым. Нельзя же не быть дыму на сражении.

В-третьих, двух бегущих солдат и одного раненого офицера. Остального войска за дымом не видно.

И, в-четвертых, наконец, „белую маленькую ручку“ Наполеона, которого тоже в дыму не видно. Вот и вся картина по плану Льва Толстого».

Но Толстому этих четырех «материалов» хватило. Берутся детали из разных «слоев», крупный план руки, общий план неба, конкретные фигурки солдат, абстрактный, неуловимый дым; зная только эти вводные, можно предположить, что из таких элементов не склеится работающая конструкция, но мы знаем и результат — с изображением битвы все в порядке.

Незадолго до гибели Петя Ростов слышит во сне некую песню, чей-то тихий говор, жиг-ожиг-жиг натачиваемой сабли, ржание подравшихся лошадей, капающие капли, чей-то храп… наборчик для какофонии. Результат: «Затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и все соединилось в сладкий и торжественный гимн». Это тоже схема, макет всей «Войны и мира». Торжественный гимн, ингредиенты которому — храп, ржание и жиг-ожиг-жиг.

Часто